Skip to content

П. А. Каратыгин. Записки (комплект из 2 книг) П. А. Каратыгин

03.07.2014 3 comment

У нас вы можете скачать книгу П. А. Каратыгин. Записки (комплект из 2 книг) П. А. Каратыгин в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Классы 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Для дошкольников. Каталог журналов Новое в мире толстых литературных журналов. Скидки и подарки Акции Бонус за рецензию. Лабиринт — всем Партнерство Благотворительность. Платим за полезные отзывы! Знаменитая Алиса в деталях. Вход и регистрация в Лабиринт.

Мы пришлем вам письмо с постоянным кодом скидки для входа на сайт, регистрироваться для покупок необязательно. Войти по коду скидки. Вы получаете его после первой покупки и в каждом письме от нас. По этому номеру мы узнаем вас и расскажем о ваших скидках и персональных спецпредложениях! Войти через профиль в соцсетях. Откроется окно подтверждения авторизации, после этого вас автоматически вернут в Лабиринт.

Вход для постоянных покупателей. Введите Ваш логин в ЖЖ, и цена товаров пересчитается согласно величине Вашей скидки. Введите Логин в ЖЖ: Введите e-mail или мобильный телефон, который Вы указывали при оформлении заказа.

Однажды, в году, был назначен придворный спектакль в Гатчине; матушка моя в нем также участвовала. Это было месяца за четыре до рождения моего старшего брата. Перед началом спектакля, Дмитревский в Арсенальной зале представлял императору артистов, удостоившихся чести играть в первый раз перед его величеством.

Павел Петрович взглянул на мою матушку, улыбнулся и шутливо сказал:. Матушка, конечно, переконфузилась и не нашлась что отвечать на это замечание; но Дмитревский поспешил выручить ее и сказал государю:. Всем известно высочайшее повеление императора Павла, чтобы мужчины и женщины, проезжая по улице, при встрече с ним, отдавали ему почтение, выходя из экипажей.

Как-то раз матушка ехала в казенной карете и, увидя государя, ехавшего навстречу к ней, поспешила отворить дверцы, но он махнул два раза рукой и сказал: Такая снисходительность грозного и вспыльчивого императора могла, конечно, почесться особенною милостью….

Я родился в году, го июня, в день апостолов Петра и Павла, во время благовеста в ранней обедне, в угловом доме Корзинкина, у Харламова моста.

Александр Андреевич Жандр, конной гвардии подпоручик впоследствии генерал-лейтенант, убитый в Варшаве в году, во время польского мятежа , и Марья Францевна Казасси, главная надзирательница Театрального училища.

Детство свое я начинаю помнить с трех лет, когда мы жили в доме купца Латышева, на Торговой улице, против Литовского мясного рынка. Этот дом нанимала тогда театральная дирекция для артистов и другого театрального люда. Прежде наша квартира была во дворе, в третьем этаже, а потом переведена во второй этаж, окнами на улицу; и ту и другую квартиру я помню и теперь еще очень ясно.

Помню, как жила тогда у нас одна дальняя родственница, которую ввали Аннушкой, как она лежала за ширмами больная; потом, когда она умерла, я живо помню, где стоял ее гроб… Когда ее отпевали, меня поставила моя няня на стул у дверей, чтоб мне было виднее. Все окружающие плакали и я, разумеется, глядя на них, также плакал, хотя не понимал, что тут такое делается… Мне было тогда с небольшим три года. Непостижимо, как впечатлительна детская память и как на долго она сохраняет эти впечатления.

Мы часто забываем обстоятельства, которые были с нами в прошлом месяце, даже на прошедшей неделе, а можем помнить, что случилось с нами более ти лет назад! В этот же период времени сохранилось в моей памяти, как, бывало, отец и мать мои ездили в Гатчину или Царское Село, где иногда назначались придворные спектакли при императоре Александре Павловиче; как они нам привозили оттуда конфет, пирожков и какого-то красного меду. Тогда мы жили окнами на улицу.

В самую полночь, страшный шум, крик и беготня разбудили нас… я вскочил с постели, встал на подоконник и с ужасом смотрел на пожар, который освещал противоположный рынок и всю нашу улицу.

В тот год старшие мои братья, Александр и Василий, отданы были в Горный корпус, и я помню, как, бывало, с братом Владимиром и сестрой Елисаветой ждали мы воскресенья, когда братья возвращались из корпуса… Их треугольные шляпы и тесаки были любимыми нашими игрушками. Дмитревский был тогда уже очень стар; он постоянно был одет в темно-зеленый бархатный кафтан и такой же камзол с блестящими стальными пуговицами, в белых шелковых чулках и в черных плисовых сапогах; седые волосы у него всегда были зачесаны назад.

Гравированный его портрет и бюст, находящийся, кажется, в академии художеств, имеет поразительное сходство. Яковлеву тогда было лет Знаменитая комета года также не изгладилась из моей памяти: Помню, как, бывало, в сумерки, мы ежедневно с няней садились у окна и ожидали ее появления.

Я любовался ею, а старая наша няня крестилась и с грустью говаривала: Он был в свете лицо незначительное, не был ни художник, ни артист, не имел важного чина, но был простой, добрый и честнейший человек [4]. Он посещал нас почти ежедневно и был преданным и бескорыстным другом всего нашего семейства.

Не имея никакого состояния, он был готов всегда разделить свой последний рубль с людьми, которые приходились ему по душе. Сумбатова носило на себе резкий тип восточного его происхождения: Актер, играющий злодеев, был бы, конечно, очень доволен этой резкой наружностью для сценического эффекта. Художник, который бы вздумал представить на картине какого нибудь Митридата, Ирода или Фараона, с удовольствием попросил бы добряка Сумбатова служить ему натурщиком для злодейской фигуры, а князь, по доброте души своей, конечно бы не отказал художнику… И если бы эта картина была, наконец, на выставке в академии художеств, то, вероятно, не один зевака, с претензией на проницательность физиономиста, глядя на портрет Сумбатова, сказал: На лице написано, что должен быть бедовый!..

С закулисным миром я познакомился с самого детства. Бывало, поутру, отец или мать мои скажут мне: Все эти спектакли я обыкновенно смотрел из-за кулис. Многого, разумеется, я, по своему возрасту, не понимал; но всем готов был восхищаться. В доме Латышева, как я уже сказал, помещался почти весь театральный персонал: Бывало, мы, в летнюю нору, собирались на этом большом дворе, после обеда, и играли в солдаты.

Кто нибудь постарше возьмет на себя команду, сделает из синей сахарной бумаги треугольную шляпу, а из белой вырежет султан; детский барабан и какая нибудь свистулька составляли нашу военную музыку; палки от половых щеток заменяли нам ружья; длинный шест, с повязанным на него полотенцем, служил нам знаменем. Помню я, как, в году, началась отечественная война; наши нянюшки, собравшись в кружок, журили нас за эти воинственные игры, что это мы, якобы, накликали войну!

Разве нет другой игры! Помню, как я однажды с моей няней пошел смотреть на ополченцев, которые были собраны перед домом Варенцова, у Поцелуева моста, против Новой Голландии, где теперь угол городской тюрьмы; как объезжал ряды какой-то старый, толстый генерал, в белой фуражке; няня говорила мне, что это был Кутузов. Помню еще конное ополчение, которое называлось: На них были казакины и широкие шаровары из черного сукна; черпая же высокая меховая шапка, в таком же роде, какие в то время были у французских гренадеров; посреди шапки помещалась мертвая голова, а под нею крестообразно сложенные две кости.

Говорят, что большую часть этих несчастных бессмертных гусаров в каком-то сражении свои же перебили, приняв их за неприятеля. Не по шерсти им было дано имя; вероятию, меховые-то шапки и послужили причиной этой пагубной ошибки… Сын нашей кухарки пошел охотником в этот роковой полк. Я помню, как он приходил прощаться со своею матерью и как мы тогда любовались его воинственным нарядом. Бедняк не воротился домой и пропал без вести. Братья мои, воспитывавшиеся в Горном корпусе, говорили, что у них сделано было уже тогда приготовление вывозить из Петербурга весь минералогический кабинет и другие драгоценности.

Все классы общества, люди всех возрастов были страшно парализованы в эту тяжкую годину! Реляции о взятии Смоленска, потом о Бородинской битве и, наконец, о пожаре Москвы окончательно навели на всех ужас и панику. В это время труппа московских артистов бежала из Москвы в Петербург и многие приютились у своих товарищей; у нас долгое время жила тогда московская актриса Борисова и рассказывала нам все подробности о своем побеге. Разумеется, мы, как дети, не могли вполне понимать тогда всей опасности, которая угрожала Петербургу, но, видя озабоченность и уныние наших родителей, мы тоже повесили головы и перестали играть в солдатики.

Народ ежедневно собирался тогда кучками на улицах и рассказчикам нечего было преувеличивать ужасные новости: Помню я тогдашние карикатуры на Наполеона, художника Теребенева, которые в то время продавались нарасхват во всех магазинах и даже в табачных лавках. Народная ненависть к виновнику нашего бедствия от отцов переходила к детям… Наши нянюшки называли его антихристом, а мы все душевно его ненавидели и проклинали.

Но, странное дело, в то тяжелое, безотрадное время, театральные представления не прерывались ни на один день разумеется, тогдашний репертуар состоял большею частью из пьес патриотических. Французская труппа также продолжала свои спектакли.

Справляясь с журналом моего покойного отца, я отыскал там, между прочим, одно курьезное представление: Знаменитая трагическая актриса m-lle Жорж занимала роль Ксении… Надо полагать, что подобный спектакль был очень любопытен и по времени, и по исполнению. Понятно, что, в тяжкую эпоху нашей народной войны, она производила громадный эффект на русской сцене.

Нашествие Мамая на Русь имело тогда аппликацию к настоящему времени и Мамаем XIX-го века подразумевали, конечно, Наполеона, а вместо диких татар — просвещенных французов. Когда, в исходе года, началось бегство великой армии из пределов России, легко вообразить себе, например, рассказ боярина о Куликовской битве, где каждый стих можно было применить к событиям настоящего времени.

Я помню одно из этих представлений упомянутой трагедии: Каждому русскому человеку, конечно, понятен этот энтузиазм, восторг и увлечение, но как могли решиться французские артисты разыгрывать эту трагедию в то же время — дело выходит очень курьезное!.. В нашем доме жил в то время актер Жебелев игравший постоянно роли холодных злодеев и хитрых интриганов, но в сущности человек теплый и доброй души.

У него был родственник, служивший приказчиком в книжной лавке Плавильщикова; через его посредство он получал все свежие новости и немедленно передавал их своим жильцам-товарищам. Помню я, как однажды этот Жебелев прибежал с реляцией о какой-то важной победе над французами. Все поздравляли друг друга. С этого времени, сколько я помню, утешительные новости делались чаще и чаще; успех оружия повернулся в нашу сторону и, когда французы очистили Москву и началось отступление двунадесяти язык, Русь вздохнула свободнее, а мы, дети, принялись за прежние игры и возились, кто во что горазд.

На радостях нам прощали всякие шалости и проказы. Впоследствии часто мне случалось видеть, как проводили по нашей улице пленных неприятелей; больных везли на телегах и толпа любопытных провожала их. На театре в это время играли постоянно пьесы или из старого репертуара, имевшие аналогию к тогдашним событиям как-то: Между этими последними, я помню пьесу Висковатова под названием: Дмитревский, сошедший со сцены уже лет 15 назад; он занимал роль управителя, отставного унтер-офицера Усерда.

Заслуженный ветеран времен Екатерины был встречен публикой с шумным восторгом и растроганный старик, от волнения, едва мог докончить свою роль. Куплеты в честь Кутузова, Витгенштейна и Платова были петы тогда на сцене почти ежедневно.

Из всех героев го года эти три имени были самые популярные; но благодарность и признательность петербуржцев к графу Витгенштейну, после сражения при Чашниках, го октября года, где он отрезал дорогу к Петербургу маршалу Удино и разбил его наголову, дошли до обожания.

Помню я также, когда, в году, ввозили тело покойного фельдмаршала Кутузова. Вся наша семья смотрела эту торжественную церемонию из дома Ефремовой племянницы нашего отца , у Кашина моста, против Никольского собора.

Народ еще у Нарвской заставы выпряг лошадей и вез траурную колесницу вплоть до Казанского собора. Все невольно утирали слезы и я расплакался навзрыд, глядя на других; меня насилу могли утешить. В том же году, в декабре месяце, опасно захворала наша матушка воспалением легких.

Я помню, что это было самое грустное время в моем детстве. Спальня матушки помещалась рядом с нашей детской и нам строго запрещались шумные игры. Хотя мы и не понимали всей опасности, в которой находилась тогда наша мать, но, слыша беспрестанно оханья наших нянек и видя грусть отца, нам веселье и на ум не шло.

Старший брат наш, Александр, приезжая из корпуса по праздникам, рисовал нам солдатиков и мы, с шепотом, расставляли их на окнах и играли втихомолку. Так прошло недель шесть, если не более. Говорят, будто специальные наклонности обнаруживаются у нас в детстве, с первых годов, и что по этим наклонностям можно определить направление или способности будущего человека, т.

Если бы судить по первым наклонностям о нашей будущей карьере, то можно было подумать, что все мои братья непременно пойдут в военную службу, до такой степени мы в детстве любили военщину; между тем, мне и брату Василию пришлось нюхать порох только на театре, а два другие брата сделались скромными чиновниками, самыми тихими тружениками, которые, кроме перочинных ножей, не имели при себе никакого другого оружия.

Сколько мне теперь припоминается, брат мои Василий в детстве не имел ни малейшей склонности к театру. Брат Владимир был самый резвый мальчик, сорви-голова, как говорится, но, с возрастом, эта энергичность стала простывать и нрав его принял флегматическое направление, но сердце его осталось детски теплое и доброе до самой смерти.

Брат мой Александр был, напротив, характера несколько серьезного, сосредоточенного и таким остался во всю свою жизнь. При необыкновенной честности, он, кажется, не имел доверия к людям и его трудно было вызвать на откровенность. Этим свойством он больше всех нас походил на нашего отца. Болезнь нашей матушки все еще была опасна; ее лечили три доктора: Кауберт, Сутгоф и Газинг, и теряли всякую надежду… Но судьба послала ей врача-спасителя… Это был молодой доктор Гаевский Семен Федорович , который тогда только еще начинал свою в последствии блистательную карьеру.

Известно, что для тяжко больных, при чахоточных началах, у нас, в Петербурге, вскрытие Невы бывает самое критическое время, и Гаевский говорил тогда, что если Бог поможет нашей матушке пережить этот опасный период, то он ручается за ее жизнь… Понятно, с каким мучительным нетерпением вся наша семья ждала этого рокового времени… Наконец, Нева вскрылась… прошло несколько дней благополучно… и все, окружающие больную, вздохнули свободнее….

Здесь я опять не могу не помянуть добрым словом князя Сумбатова, который, в продолжение болезни нашей матушки, бывал у нас почти безвыходно, ездил за докторами, бегал сам в аптеку за лекарствами и вообще помогал всем, чем только был в состоянии. Продолжительная болезнь нашей матушки истощила все денежные средства бедного нашего отца; все царские подарки, жезл, поднесенной сулиотами, и все сколько нибудь ценное было или заложено в ломбарде, или продано за бесценок.

В это-то тяжелое время для нашего семейства кн. Сумбатов, чтоб помочь отцу, заложил свои золотые часы и шубу и ходил зимой в холодной шинели… Таких людей не много найдется в наше время, а князей — вероятию — еще менее…. Матушка, в апреле, видимо начала поправляться… С наступлением весны, Гаевский советовал отцу перевезти матушку куда нибудь на дачу. Отец нанял маленький крестьянский домик на Черной речке. Эта знаменитая в последствии речка тогда называлась просто Головинской деревней и не имела еще тех красивых дачных домиков, которые после там настроили.

Там были тогда просто одноэтажные избы, оклеенные внутри цветной бумажкой, которые крестьяне отдавали в наем. Десятка полтора таких домишков было по берегу Черной речки; позади их были огороды, огромная роща и сосновый бор, которые тянулся вплоть до нынешнего Лесного Корпуса. Помню я, что где-то тут протекал ручеек чистой воды, в котором мы иногда купались.

Теперь, разумеется, не осталось и следов всего этого. Наступил май и мы стали собираться к переезду на дачу… Не могу понять, как отец наш был в состоянии изворачиваться, получая, вместе с матушкой, самое незначительное жалованье… Болезнь матушки продолжалась девять месяцев, лечили ее четыре доктора, стало быть, каких значительных издержек все это требовало… Я помню как в наших комнатах склянками и банками от лекарств были заставлены все подоконники.

Мать и отец в то время были первыми артистами и вдвоем получали около р. В настоящее время первый актер у нас получит, в два или три месяца, гораздо более этого оклада.

Говорят, что тогда жить было дешевле, но оно не совсем справедливо. Многое, напротив, было тогда дороже. Мы в то время почти не имели ни суконных, ни ситцевых, ни бумажных фабрик и все эти необходимые вещи были заграничные, стало быть, недешево стоили; тяжкая и изнурительная компания и годов не могла, конечно, не возвысить стоимости многих предметов, необходимых в общественном быту; не думаю также, чтоб и аптекарские счеты были тогда снисходительнее нынешних.

Семья наша была довольно многочисленна: И из этого ограниченного жалованья, о котором я упомянул выше, надобно было нашему отцу нанять дачу и в продолжении трех летних месяцев жить на два долга: Помню я неизъяснимую нашу радость, когда наемная карета остановилась у нашего крыльца и нам с сестрой велели собираться на дачу. Матушка в то время могла уже сидеть в креслах. Все домашние наши засуетились: Сумбатов с отцом сопровождали нас на дрожках. Тогда еще в Петербурге не имели понятия о шоссе: Кое-как дотянулись мы до Черной речки.

Матушку вынесли из кареты и уложили отдохнуть от утомительного пути; меня с сестрой отец повел показать деревню. Я в первый еще раз был за городом об деревне я имел понятие только из детских книжек.

Я был в восторге, все обращало на себя мое детское любопытство; я упивался сельским воздухом; любовался Невой, рощей, Строгановым садом, беспрестанно целовал руку отца и не чувствовал ног под собою от радости!.. Часов в 8 погнали стадо с поля; на шее у каждой коровы был тогда колокольчик; они подняли страшную пыль, проходя мимо нашего дома. Пастух заиграл в свой берестовый рожок; мычанье коров, разнотонный звон и звяканье их колокольчиков — вся эта сельская идиллия очаровала меня!

На другой день я проснулся прежде всех и побежал в рощу. Утро было дивно хорошо! Я упивался благоуханием свежей листвы и плавал в восторге!

Нет, эти невинные, чистые наслаждения не повторяются уже в нашей грязной жизни! Теперь там гнездятся чиновничий и купеческий люд; трактиры и питейные дома — чуть не на каждом шагу. В настоящее время Черная речка уже отжила свою счастливую пору. Частые пожары уничтожили большую часть красивых дач. В начале же х годов она щеголяла своими обитателями: На Каменном острове постоянно жил великий князь Михаил Павлович и все почти дачи этого острова принадлежали тогда нашим магнатам.

На Черной речке тоже поселялись в ту пору люди, занимающие значительное положение в обществе. На Каменноостровском театре два или три раза в неделю бывали французские спектакли. Матушке моей, благодаря майскому воздуху, становилось день ото дня лучше: Но предписанию Гаевского, она по утрам, пила шоколад Имзена и парное козье молоко и почти целый день проводила на воздухе.

В тот год лето было необыкновенно теплое. Недели через две, матушка могла уже выходить в рощу; мы с сестрой играли около нее и я воображаю, какие сладкие чувства наполняли ее душу в эти отрадные часы. Как она благодарила Бога, который не допустил ее детей осиротеть в таком нежном возрасте.

Она любила нас более своей жизни! Она была всегда образцом нежной и чадолюбивой матери! Отец наш свободное от службы время проводил у нас на даче; но из города и обратно всегда ходил пешком; тогда, разумеется, не было ни пароходов, ни дилижансов, даже извозчиков едва ли была десятая доля сравнительно с нынешним временем.

Чуждый низкопоклонства и искательства, он был строгой, безукоризненной нравственности; честная гордость его души всегда возмущалась, видя или несправедливость начальства или двуличность его закулисных товарищей. Малейшее опущение по службе ему всегда казалось преступлением, он был чистый пуританин; понятно, что подобные люди никогда не проложат себе выгодной дорожки.

В домашнем быту он был строг и точен во всех своих делах и поступках. Честность, справедливость и глубокая религиозность без ханжества были лучшие его достоинства. У него постоянно была расходная книга, куда записывалась каждая истраченная трудовая копейка.

Приведу здесь, для примера, один случай: Вдова его пришла после похорон мужа к нашему отцу и горевала, что покойник, по своей беспечности, в последнее время не записывал в книгу своих должников и оставил ее в совершенной бедности.

Отец тотчас-же справился со своей расходной книгой, где оказалось, что и он еще не заплатил ему довольно значительную сумму, и тут же отдал ее вдове, которая бросилась целовать его руку.

Житье наше на даче было для нас наслаждением. В половине лета, матушка почти совершенно поправилась. К нам на дачу часто приезжали товарищи отца и матери по службе; чаще других бывала Евгения Ивановна Колосова, с дочерью Александрой Михайловной которая впоследствии вышла замуж за моего брата Василия , Самойлов, Василий Михайлович, с женою, Величкин, Рамазанов, Боченков и другие.

Наступили каникулы; братья мои приехали из города к нам погостить на дачу; тут мне вздумалось показать им свое удальство и похвастать, как я ловко умею грести: Помню, что день был праздничный; отец и мать были заняты гостями, а мы, тотчас после обеда, взяли весла и побежали на берега Черной речки; тут у плота была привязана наша лодка; братья сели в нее, а я хотел отпихнуть лодку от плота, но руки у меня сорвались, я бултыхнулся в реку и пошел, как ключ, ко дну.

Я чувствовал, как стал уже захлебываться… но, вероятно, на крик моих братьев прибежал крестьянин Егор, хозяин нашей дачи, схватил меня за волосы и вытащил на плот. Меня потихоньку, чтоб не пугать домашних, принесли в нашу комнату и переодели. Мать и отец узнали об этом происшествии уже полчаса спустя. Добрый Егор, разумеется, был награжден, меня пожурили и уложили в постель, напоив бузиной с ромом, из опасения, чтоб я не простудился; но, слава Богу, никаких дурных последствий со мной не было.

После этой катастрофы, Егор сделался моим приятелем, а противная Черная речка непримиримым врагом. К тому же мне строго было наказано не распоряжаться вперед нашей флотилией. Благодаря превосходному лету, матушка совершенно выздоровела и в половине августа мы начали собираться в город, что, конечно, нам с сестрой было очень неприятно.

Мы переехали с дачи на новую квартиру: Во флигеле, который выходил на Екатерининский канал, была репетиционная зала. В верхнем этаже, выходившем во двор, были помещены хористы, или, как их тогда называли Нарышкинские певчие, которые были приобретены театральной дирекцией от обер-егермейстера Дмитрия Львовича Нарышкина; их было человек тридцать: Нижний этаж этого дома с давних пор занят был трактиром, известным под названием Hotel du Nord, который и доднесь существует там, под тем же названием; этот трактир в ту пору был любимым сходбищем комиссариатских чиновников и некоторых тогдашних актеров.

Для холостых актеров, не державших своей кухни, подобное заведение было очень сподручно и удобно: Наша квартира приходилась на Офицерскую улицу, против тогдашнего Мариинского института, куда, бывало, каждую неделю езжала вдовствующая императрица Мария Феодоровна, в шестерке цугом, с двумя гусарами на запятках.

Наша квартира была довольно тесновата, по многочисленности семейства; однакож мы в ней кое-как разместились. Брат мой Владимир продолжал учиться во второй гимназии, куда и меня начали приготовлять, и месяца через два я поступил в гимназию вольноприходящим, т. Один только раз я был оставлен там ночевать, но не за леность, а за то, что громко разговаривал в классе. У подвергавшихся аресту обыкновенно отбирали тогда фуражки и шинели, а у иных, которые пользовались репутацией удалых, снимали сапоги.

Тут, как бы иной шалун ни был легок на ногу, мудрено было дать тягу. Министром просвещения тогда был гр. Разумовский, попечителем округа Сергей Семенович Уваров, а инспектором Миттендорф. В году отец и мать мои заблагорассудили отдать меня в Театральное училище. Итак, судьба спасла меня от горемычной труженической жизни чиновника и сделала впоследствии актером.

Если бы можно было начать снова мою юношескую жизнь, я бы не задумался выбрать то же поприще, по которому прохожу более 50 лет. В то время, в начале года, был директором театров Александр Львович Нарышкин, вице-директором кн. Тюфякин, который вскоре и заступил его место. Отец мой подал просьбу Нарышкину и меня вскоре приняли в Театральное училище на казенное содержание.

Театральное училище помещалось тогда в казенном доме на Екатерининском канале и выходило другой стороной на Офицерскую улицу, почти рядом с домом Голлидея. Театральная школа того времени не отличалась особенным благоустройством и порядком, да и денежные средства ее были далеко не те, какие она имела впоследствии, но, несмотря на то, почти ежегодно выходили из училища люди талантливые.

Не оттого-ли, что тогда было вообще более любви к своему искусству, больше честного труда и соревнования. Бывало, когда старый заслуженный артист похвалит воспитанника, тот, конечно, считал лучшею себе наградою. Да, молодежь того времени была несколько скромнее нынешней. Правда, и тогда, как впоследствии, начальство отдавало преимущество балетной части перед другими сценическими занятиями, но нельзя сказать, чтобы тогда при театре все шло вверх ногами… Полный комплект воспитывающихся был тогда человек обоего пола.

Помню я, как матушка благословила — меня образом, при расставании с нею, и отец привел меня, с узелком, в школу; как обступили меня мои сверстники, будущие товарищи, и осыпали расспросами.

Пока отец был у инспектора Рахманова, у меня тотчас же нашлись друзья-скороспелки, которые поглядывали на мой узелок с разными гостинцами. У друзей на этот счет собачье чутье: Но так как время тогда было предобеденное, то не мудрено, что будущие мои друзья были сами голодны, как собаки. Когда я простился с отцом и он едва успел выйти на улицу, как меня чуть не на руках понесли мои товарищи в залу.

Разумеется, от моего узелка остался один платок и я должен был раздать весь мой запас моим будущим друзьям. Вскоре позвал меня к себе старик Рахманов, погладил меня по голове и дал родительское наставление, чтоб я не шалил, учился хорошенько, и прочее.

Всё тот же А. Еще одну, уже трагикомическую, историю рассказал в своих мемуарах артист Александр Алексеевич Алексеев. Речь шла об артисте той же труппы Петре Ивановиче Зуброве. Однажды после хорошего выпивона он пошел с другом Семеновым пешком домой, поскользнулся и сломал правую ногу. Врач залечил перелом, и хотя небольшая хромота осталась, Зубров вскоре уже вышел на сцену. На этот раз быстро залечить перелом не удалось, он ходил с костылями.

Это было неудобно, и однажды он упал и еще раз сломал правую ногу уже в другом месте. Когда его друг Семенов вбежал с этим известием в гримерную к П. Каратыгину, где всегда было полно народу: В ответ, конечно, последовал взрыв хохота. Хотя веселого было мало: Приведенный трагический пример показывает лишь то, что и в этих случаях остроумие не покидало Петра Андреевича, составляя сущность его характера, его интеллектуальную самобытность.

Но и этим не ограничивался талант Петра Каратыгина. Артист Осип Афанасьевич Петров. Портрет Александра Ивановича Якубовича.

Репетиция в Александринском театре. Каратыгин — 9, А. Нильского , которую мы уже цитировали, открывается и закрывается стихами Петра Андреевича, в качестве эпиграфа А. Нильский поставил стихотворение Петра Каратыгина, которое не утеряло своей современности орфография источника соблюдена:. Скончался Петр Андреевич Каратыгин в году. К тому же материальное положение усугублялось тяжёлой многолетней болезнью жены. Вскоре родился сын, и молодая супруга была вновь беременна, когда весной года у Петра Петровича резко ухудшилось здоровье.

Петр Петрович писал С. В конце мая он, как обычно в это время, уехал на дачу в Гатчину, там же 30 июля Пётр Петрович Каратыгин скончался; тело было перевезено в столицу и захоронено в ограде усыпальницы семьи Каратыгиных на Смоленском кладбище. Некрологи дали петербургские газеты и журналы, в которых он сотрудничал.

Шубинский обратился в правления Литературного фонда и Общества драматических писателей с просьбой оказать материальную помощь оставшейся без средств к существованию семье П. Главным его поприщем стала литература. Хорошо зная мировую и российскую историю, он посвятил себя историко-исследовательской работе, публикуя собственные разработки в виде очерков в различных журналах:. Его перу принадлежат обширные исследования: